Помнится, у Андрея Платонова был такой пустынный народ Джан – подслеповатые, хилые, отчаявшиеся, незнающие зачем живущие. Жили в хилой полупустыне – камышовых зарослях. Нельзя сказать что их беды происходили от того что они жили в пустыне, нет, но и от этого тоже….

Помнится, у Джона Рональда Толкина энты за порубки своих братьев разгромили Изенгард и загнали Сарумана в башню, жить, надолго….

Помнится, в Кин-Дза-Дза скрипач сказал – “ и моря есть, и реки, и порядочные люди еще остались”.

Помнится, И.П. Шмелев сказал, – «среда, в которой мы живем и которую строим, это третья сигнальная система, мы строим ее, а она строит нас».

- Ещееееее……….

Инь

- Бочка и чаша.

Ян

- Мы не в Греции.

Инь

- Тогда зимовье, ружье и собака.

Ян

- А как же женщины?

- Или ты хочешь, что бы на твоей могиле написали, умер от отвращения к себе, как говаривала Фаина Раневская?

Инь

- Мужчины от воздержания умнеют.

Ян

- И это избавляет вас от отвращения к себе?

- Хорошо вам.

Ян

- Ещеееее……..

Инь

- Утробный стон человечества.

Ян

- А ты уверен, что без этого стона, вернее без того, что после него последовало, ты бы чувствовал себя так спокойно и важно как сейчас?

Инь

- Не уверен.

Ян

- Тогда слушай.

- Ещееееее………

Инь

- Я о единственном прошу, ведь принимая все сказанное, можно просто об этом не говорить, тогда останется много времени и сил подумать о другом.

Ян

- Тогда «еще» не будет….

Инь

- Почему?

Ян

- Потому что «еще» появляется только тогда, когда о нем беспрестанно думают и говорят.

Инь

- Боже, тогда  точно не будет мне никогда ни покоя, ни света.

Ян

- Для кого-то «еще» это единственный свет.

Инь

- «Еще» это не свет это тепло, тепло домашнего очага, жар горячей пищи. Согревшись которым нужно встать, одеться, решительно открыть дверь и проламываясь сквозь стужу и колючий снег идти к свету. А иначе и останется от «еще» только набитый живот, да замутненный сытостью разум.

Ян

- Кто-то обязательно должен остаться у очага.

Инь

- Это только в начале или середине. В конце можно будет пойти всем.

Ян

- Это будет бесконечно.

Инь

- Смысл есть только в том, что конечно.

Ян

- Ты прав, заканчивается все, «еще» остается.

Инь

- Для чего?

Ян

- Что бы вновь родить все.

Инь

- Значит «еще» это первоисточник?

Ян

- Боюсь тебя огорчить, но это так.

Инь

Воистину, умножая знания, умножаешь скорбь.

В советском союзе мало внимания уделялось внешнему лоску. Гораздо больше обращали внимание на функциональную сторону вещей. Отсюда совершенно определенный колорит советской урбаники. Кочегарки, замшелые кирпичные стены. Заборы из бетона или штакета, не особо прямые. Я годами наслаждался советской урбанистической поэзией. Так как она всегда соответствовала моему уныло-апокалиптичному настроению и вообще моим представлениям о депрессивной эстетики городов и человеческого мира в целом.

Когда все это развалилось, пришел хаос. Домуправы исчезли, а управляющие компании еще не появились. И природа запустила моховик энтропии в человеческий мир. Не скажу, что мне это не понравилось. Меня с детства воодушевляли, воображаемые образы конца света.  Что все люди исчезли, и города начали зарастать лесом, дороги опустели, небо в клочьях облаков, ветер качает скрипящую на гвозде штакетину, ну и тд……   Во дворах и на улицах Читы, можно еще наблюдать такую картину. Палисадники, в которых росли тополя, черемухи и ильмы, давно перестали быть огороженными маленьким деревянными заборчиками и растительность буйным неконтролируем ростом вырвалась на прилежащую территорию, и спокойно осваивает ее, вегетативно размножаясь корнями и побегами по разным одним ей ведомым векторам. Семена ильма, разносимые весенним ветром, скапливаются вдоль бордюров, летом смачиваются дождями и прорастают красивой зеленой гирляндой, образуя естественную ограду проезжей части и тротуара. С другой стороны свисают культурно посаженные ильмы, в результате образуется зеленый тоннель, красивый и поэтичный. Весь этот хаос растительности, к моему сожалению, постепенно ликвидируется городскими службами и управляющими компаниями.

Но ликвидация этого хаоса гражданами, у которых, наконец, прояснило в глазах и они откуда то синтезировали мотивацию всем этим заняться неизбежна. Однако удивляет жестокость, с которой режут 30-40 летние деревья, посаженные некогда советским трудящимися, которые как нормальные люди не уделяли внешнему уюту и лоску много внимания, а наслаждались больше сутью вещей. И не готовы были загубить живую душу только из-за того что мало света в хате. Да и вообще думали о таких вещах например – «какой пример мы покажем детям, если порубаем все деревья из-за того что нам видетили неудобно».

Взобравшись на пригорок, за который уходила тропа, человек, обернулся, посмотрел на шофера, молча смотревшего в его сторону и тихо с горькой, отчаянной, усмешкой произнес.

–  А жить то…………хочется.

Шуршание листвы погасило негромкие слова и разобрало их на звуки.

Шофер неуверенно переспросил.

- Что Вова….?

Но тот уже скрывался за пригорком.

Уходить не хотелось, он чувствовал слабость, необоснованный беспричинный страх, вид знакомого родного леса, который был ему домом, который кружился вокруг него многоликой прохладной свежестью, не успокаивал. Он каждой клеточкой тела ощущал, насколько холоден и беспристрастен этот к мир к нему. Что нет в нем ни единого атома, который бы сочувствовал и помог бы ему. Это была беспристрастная, красивая, но холодная природа. Она любила и принимала силу и здоровье. Слабых она всегда забирала. А он сейчас чувствовал только слабость и страх. Он шел механически по тропе. Кое-как обдумывая план действий. Что надо дойти до зимовья. Поставить, наверное, чай. А может не ставить и сразу лечь спать. Но ведь не засну….. Сходит за водой все равно надо. И костер наверно. Печку затопить, в зимовье сыро. Ох, как же тяжело. Господи дай, сил, вынести это….

Он дошел, сбросил обессилено рюкзак в предбанник зимовья. Не присаживаясь, взял чайник и пошел в сторону ручья, вниз по тропе между камней, дошел до ручья, зачерпнул воды. Чайник был необычно тяжел и оттягивал руку. Слабый, вечерний, белесый свет, трава, лишайник, камни, знакомый склон. Самое тяжелое для человека это проживать разные стадии жизни в одном месте. Ведь ты видишь все таким, каким оно было, когда ты был сильный, здоровый, жизнерадостный, полный планов и задорных мыслей. Мир остался прежним, а вот внутри тебя серость, бессилие, страх и мольба, и тускнеющая надежда, и где то на краю сознания задорная бессильная злость.

Мол, давай уже забирай, уже все равно, потому что надоело, потому что про себя я уже все понял.  Да и про тебя кстати тоже. Так что….

- Только вот боль в сердце не была бы такой сильной…

- Ууууу…ххх….

- Ууууу…. ыыы…

Дошел, продел таганок в ручку чайника. Сел на лавку. Жалость к себе, надежда и пустое отупение перемежались в душе. Мир был стеклянной, промытой копией. Копией, копий, копий…

Добрел до зимовья, сел и завалился на бок, на нары. Отвернулся лицом к бревенчатой стене. Сна не было….  Был тяжелый многоуровневый кошмар, в котором, то погружало на самое дно. То поднимало к поверхности. И самое тяжелое в нем было, с каждым часом усиливающая боль, становящаяся более глубокой. Под утро провалился в небытие.

Вдруг как от толчка проснулся. Тела почти не чувствовал. Даже боль, куда-то исчезла. Неужели….., надежда слабым теплом поднялась в душе. Он сел на нарах, спрыгнул на землю и неуверенно пошел. Настораживало только какое-то одервенение в теле, оно было как бы ни его, чужим было. Почти дошел до лавки, но тут ноги подогнулись, и он чуть было не упал. Боль уже криком вернулась в сердце. И слабость потная, мокрая, подгибающая колени.

- Ели, до лавки…

- Вот так…

- Идти, в сторону села..

- Может, дойду…

- Да нет, дойду, что я…

- Боже, неужели все…

- Сидел бы дома…

- Господи, никогда не думал….

Пошел по тропе, шатало, шел как деревянный, боль застилает все ощущения.

Ноги подгибаются, иду минут 30, откуда силы спрашивается? Мысль о том, сколько еще осталось, тупым отчаянием, лучше об этом не думать. Ведь иду еще, может окаменею, забудусь и дойду…

- Нет, все.

- Сесть.

- Так, похоже, все.

- Что же? Тут?

- Нет, не здесь. Что-то вроде ямки.

- Что же я не человек. Ведь и мне могила нужна.

Найти, милые мои, как же вы….?

Найдееетеее то, меняя ууууух, господи ууууу…..

Слезы от боли, лицо мокрое, ветерок.

На мгновение в глазах прояснило.

Сейчас, я вам, куртку, вот так. Вот сюда, снимем…

По курточке, меня. Поймете, не зря ведь курточка у тропы.

Вот так сюда, к кустику…

А теперь последний рывок.

О, да уже почти не больно. Тело не мое. Ничего не чувствую. Только вот и идти почти не могу…

Так иду, иду…

Вот сюда.

Вот так на спину…

Ууххххх….ууууууу

Небо опрокинулось, кроны лиственниц.

Ууууу….оооооооооооо

Ладони сжали мокрую, подстилку.

Шум исчез, тишина, свет.

Ласковый, теплый.

Все, неужели, все.

Ласковый, золотистый, убаюкивающий и успокаивающий, материальное воплощение покоя.

- Господи это ты?

- Я.

Мне к тебе?

Да, Вова…

Пойдем….

Несмотря на обманчиво пустой вид, мест в маршрутке не было. Ближайшее к двери пыточное сиденье было убрано (или не предусмотрено конструкцией) и все сидели. Можно было стоять и разглядывать протекающую в окнах реальность и пассажиров в салоне, а не дышать кому-то в жопу.

Пробежал взглядом по лицам, чуть задержавшись на красивой молодой бурятке и напряженно сексуальной, строгой врачице средних лет из областной больницы. Но более всего меня заинтересовал сидевший около окна напротив меня человек. Это был пожилой мужчина, лицом очень сильно похожий на современного Петра Мамонова. Средний рост, длинное, старое, серое пальто в полосочку, может быть женское, мохеровый шарф, новая толстая, черная пидорка, аккуратно подвернута. Все опрятное, чистое, видно подобрано самим и носится с любовью. Человек худощавый и ему явно в этом одеянии было не жарко. Знаю по себе, худые постоянно мерзнут. Руки с натянутой старческой кожей, на левой руке татуировка – восходящие из волн солнце. Весь его вид резонировал с окружающими, как людьми, так и вообще обстановкой. Что-то неформальное, доброе на первый взгляд, плюющие на каньюктуру текущей реальности, как мне показалось исходило от этого человека. Больше всего его облик контрастировал с пассажиром, сидевшим на той же лавке только ближе ко мне. Это был типичный клерк средних лет в брючках, ветровочке, с сумчонкой и в туфельках. Они сидели оба в профиль, но, не загораживая друг друга. Я смотрел на «Мамонова» через лицо клерка и у меня создавалось впечатление, будто я смотрю на портрет Феофана Грека и параллельно, краем глаза вижу какую-нибудь современную рекламу с пустыми улыбающимися лицами, довольными покупкой или предлагающими какой-нибудь сраный тариф. Пустая обыденность и вечность оказались на одной лавке, внешне контрастировали еще неосозноваемо своими носителями, но уже начинали как-то взаимодействовать, а не вступить во взаимодействие совершенно определенного толка не могли, так как слишком неоднородные, энергетически анизотропные субстанции. Зеркало реальности в этом месте немного прогнулось и искаженно напряглось.

Надо было выходить, и я уже думал, что не застану этого взаимодействия, но «Мамонов» обернулся к клерку и спросил.

- Вы выходите?

Стандартный вопрос не соответствовал типичному контексту. Заалгоритмизированный и зашаблоненный мозг клерка не вынес непонятного вторжения и взорвался крикливыми, возмущенными интонациями.

Что? Как? Что за …..?

Голос полный терпения повторил.

- Вы выходите?

Интонация гнева, удивления и непонимания усилилась.

- Что, да какое ….?

Спокойный голос сказал.

- Я просто спросил.

Клерк не понял, что старику не хочется вставать и протискиваться между коленок, что в случае если сидящий перед ним человек выходит ему останется передвинуться по сиденью и выйти. Все что от него требовалось это просто ответить да или нет.

Зеркало реальности выгнулось полусферой, и развело по своей поверхности разнородные лики в стороны.

Я вышел из метро и огляделся для привычной рекогносцировки на местности. Еще утром рассматривая карту Москвы на рамблере, я не без удовольствия отметил, что пункт назначения моей последней в этот день доставки, находится недалеко от ст. метро. Недалеко в той мере, что нет смысла садится в маршрутку и испытывать привычный приступ идиосинкразии от близкого присутствия представителей твоего вида, но и не так далеко что путешествие пешком отнимет у тебя последнее время уходящего дня и остатки сил.

Это означало, что предстоит приятная прогулка по незнакомой, колоритной местности с рассматриванием особенностей местного ландшафта, населения, и вдыхание теплого вечернего воздуха, напоенного запахом воды, травы, и нагретого асфальта. С последующим возвращением в уже опустевшую станцию метро, уютным примащиванием на пустую скамейку в вагоне, и дочитыванием книги, без чтения которой, дальнейшая жизнь выглядела невзрачной и пустой.

Поначалу, все мои предвкушения предстали передо мной таким образом, как будто мир который я вижу, рождался исключительно в моей голове, а потом, по необходимости материализовывался перед моими глазами. Передо мной была обширнейшая ровная площадка, покрытая сплошь газоном, прорезанная аккуратными бетонными дорожками, редкими скамейками, какими-то бетонными резервуарами с водой, видимо предполагалось изначально делать фонтаны, но потом оставили так. Я пересекал эту обширную рекреационную зону, передвигаясь в сторону возвышающейся метрах в пятистах бетонной громады спального района. С любопытством, поглядывая на продукты жизнедеятельности местного населения оставленные около лавок и урн. Разбитая гитара, пустая коляска без колесика в которую непременно хотелось заглянуть, проходя мимо. Пустые банки, окурки, разорванные пакеты от чипсов, означавшие, что жизнь местных жителей по ночам не была тишайшей и что люди здесь, все-таки рождались и умирали.

Я зашел во двор через арку, пошел вдоль дома, отсчитывая подъезды. Не дойдя, пять метров до нужной мне двери, услышал сзади какие то похрапывания и жалобные постанывания на грани слышимости. Я обернулся и увидел большого, грузного старика, который передвигался боком вперед, ощупью, вдоль стоящего около тротуара микроавтобуса. В его облике – сочетание  одежды, черт лица, выражение лица, огромного телосложения, было что такое, что на уровне ощущений, мгновенно говорило о том, что этому большому человеку, просто плохо. Это та разновидность восприятия информации, которая обеспечивает максимальную скорость обработки, но при этом полную невозможность корректного объяснения почему. Тот, кто умеет пользоваться априорной базой ощущений может мгновенно сказать это так, а это так, и ничего не ответить на вопрос почему. Да потому, я же вижу, неужели вам непонятно. Ноги его подгибались, и его тянуло назад. Микроавтобус закончился, старик застыл в неестественной позе, не зная на что опереться в попытке не потерять равновесие и не завалится, на спину. Я пошел в его сторону и попытался его подхватить, но он был настолько тяжелый, что, несмотря на мою поддержку, беспрепятственно шлепнулся на спину. Я попытался уговорить его встать и понял, что говорить он не может. Он вяло шевелил языком, но с артикулировать ничего не мог, какие то нечленораздельные звуки. Я вызвал скорую и попытался дотащить его до лавки, но не смог тащить его даже волоком за руки. Такого со мной, наверное, не было ни разу в жизни, что бы я тянул тело человека, а оно даже с места не сдвинулось, больше всего по ассоциациям мне это напоминало эпизод про главу семейства из «100 лет одиночества», который сел под деревом и сидел, пока не покрылся грибочками и не перешел в другое измерение. Там, кажется, его тоже пыталась сдвинуть с места, но он как прирос к нему. Я пытался выяснить у него, где он живет, но из нечленораздельной каши шипящих звуков слов было не разобрать. Я показывал своей рукой на подъезды и кивал головой в надежде увидеть обратный кивок, но слышал только хрипы и видел вращение глазных яблок, он явно ничего пред собой не видел. Первые минуты от такой патовой ситуации я даже растерялся. Потом попробовал попросить помощи, первые к кому я обратился, были стайки довольно крепких физически подростков проходившие мимо нас то в одну, то в другую сторону. Но на просьбу помочь, реакция была такая, как будто я был призрак и звал с того света.  Они слабо вели головой в мою сторону, пытаясь определить источник потустороннего голоса, но когда находили его, то тут же отводили глаза и с еще большим оживлением начинали кричать какую то чушь друг на друга. Вообще, я сразу понял, что нас для них не было. Потом мимо проходил, какой то человек, я обратился к нему сказав, что тут старику плохо и не поможет ли он дотащить его, хотя бы до лавки. Но услышал, как будто заготовленный ответ, – «я не самосвал». У меня вообще опустились руки, я еще раз попытался, сдвинуть старика с места в попытке перетащит ближе к лавке. Результат был тот же. Но бог видимо услышал мои молитвы и когда я в очередной раз посмотрел в лицо старика, то сразу понял, что тот как бы начинал приходить в себя. Взгляд его сфокусировался, болезненная краснота с лица пропала. И на вопрос где он живет я, наконец, разобрал цифру 41. Осталось определить подъезд. Я показывал рукой на дальний и на средний подъезд, когда показал на ближний, увидел слабый, долгожданный кивок. Еще он произнес – «Вова». Я подошел к двери набрал на домофоне 41, услышав в ответ мужской голос, сказал примерно следующие, – «здравствуйте тут старик на улице лежит, ему явно плохо, он назвал номер вашей квартиры и имя Вова, вы может, его знаете? ». Вова это я. Я сосед, сказал мужской голос, сейчас спущусь. Ооо, аллилуйя подумал я.

Вова вышел, мы затащили старика к нему в квартиру, по пути Вова поведал, что старик живет один, что ему уже давно врачи велят лечь в больницу, но он все тянет. Я сказал Вове, что вызвал скорую, но что она подъедет к подъезду и что надо бы подождать или перезвонить и назвать точный адрес. Голос у Вовы был извиняющимся и я так и не понял почему.

Я доставил электронную хрень на этаж выше квартиры старика и пошел в сторону метро.

В голове моей всплывали примерно такие картинки.

Я представлял себе самосвал. Мой умозрительный самосвал выглядел как детская игрушка, разноцветный, жизнерадостный, только размером с настоящий самосвал. И как будто я был некой субстанцией на уровне произрождающейся материи. Я еще не родился, и формы для меня еще не было. Меня спросили.

- Хочешь быть самосвалом?

- А что других вариантов нет? Что бы быть?

- Что бы быть нет.

- Можно не быть.

- Валяйте, сказало я…

Пусть я буду большой механический и безмозглый, зато явственный, конкретный и от меня будет ощутимая польза.

Еще в моей голове всплывал образ Марли компаньона Скруджа, который так хотел что-то сделать для еще живущих людей, но сделать ничего не мог, потому что был мертв.

Лезли, в голову мысли о примитивных америкосах, которые ничтоже сумнящеся, просто платят пособие своим нищим и устраивают для них ночлежки и приюты. Оставляя нравственный выбор жить за свой или чужой счет на совесть конкретного человека, но предоставляя при этом ему необходимый минимум для существования. Для того чтобы члены общества, могли с полным правом называть себя таковыми, а не перешагивать через гниющих братьев своих с каменной рожей, разглагольствуя после этого о цивилизации и прочих эфемерных вещах.

И еще представлялось недоумение сталкера – Тарковского, который говорил – «они же не во что не верят, они считают, что они не зря родились, что каждое слово, каждое движение души должно быть им оплачено»…..

Я вообще согласен с Достоевским, который возвел это свойство, в этический абсолют, сказав, что людей, безусловно, можно считать на миллионы, но с точностью до одного.

Как говорила мама Фореста Гампа дурак, дураку рознь. Это можно распространить на всех людей и все их производные образования. Например, не бывает плохих и хороших народов и национальностей, вероисповеданий, сексуальных ориентаций, государств, планет и галактик есть плохие или хорошие люди, или если мы вынесем себя за пределы нашего близкого сердцу, но такого больного мира, плохих и хороших разумных существ.

Поэтому попытка разбить наркоманское  население нашего города на географические популяции и описать их, таким образом, носит известную условность.

А речь пойдет вот о чем. Примерно каждый второй день ко мне в машину садятся особи, к счастью всегда мужского пола и к счастью молодые (к счастью потому, что если бы это были пожилые дамы и господа, я бы потерял веру в человечество, обезумел и застрелился), которые поздно вечером или ночью едут в аптеку. Они всегда находятся в разной психической и физической кондиции. Задумчиво-вкрадчивые, боязливо-суетящиеся, деловито-спокойные (по крайней мере, внешне), если в компании, то беспрестанно говорящие, обсуждающие насущные для них темы. Они всегда знают, в какую аптеку ехать, знают, где какая аптекарша и можно ли у нее купить без проблем или придется преодолевать какие-то трудности, они подбивают бабки, и если им не хватает на лишний пузырек, они заранее начинают договариваться со мной о том, сколько в итоге будет стоить проезд и нельзя ли подешевле, а то внатуре нехватает…

Если они не говорят в прямую о наркотиках, добываемых из лекарств и способах их приготовления, то догадаться о том, что в машине у тебя наркоман можно только по косвенным данным. Они же не всегда ездят на пике торча, когда не надо быть психиатром, неврологом или наркологом, что бы определить что чувак наркоман. Чаще всего они или еще трезвые или в отходниках, в ожидании другой дозы. Выдают их внешние признаки, такие как сутулость, свернутость всей фигуры внутрь, энергетика затхлая, тихая, направленная в себя и на энергосбережение, неизменный пункт назначения круглосуточная аптека. Внимание не распространяющиеся не на что кроме цели. Это сразу заметно. Человек который просто живет и чувствует себя хорошо распределяет свое внимание непроизвольно на совокупность происходящих событий. Для того что бы это понять, не обязательно чтобы он что-нибудь говорил, это понятно по моторике, из внимания наркомана исключаются все события не имеющие отношения к цели по принципу энергосбережения, психически истощенного организма.

Ну, так вот, оставим в покое медицинские наблюдения, вернемся к реальности, однажды, когда меня покинула очередная развеселая компания, ехавшая в тесной компании из 5 человек, на первую Читу и всю дорогу разговаривающая о том какую каплю чего, как надо вскипятить и через что процедить и что перед употреблением в себя вкинуть. Я подумал, что имею уже достаточно сведений, что бы разделить всю эту многоликую наркоманскую братию на некие психосоциальные совокупности, которые чаще всего можно встретит в конкретном районе города.

В итоге получилась следующая классификация:

Наркоман первочитинский-десяткинский частовстречающийся.

Характеризуется коллективностью, встречается стайками от 2 до 5 человек, активен, относительно жизнерадостен, человеческого в поведение достаточно много, не аморален, соблюдает правила человеческого общения. Активно добывает нарктоки, в целом больше позитивен и психически, и физически. Мой товарищ, который живет на десятке, описал появления этого наркомана в аптеке, так. Стою я в аптеке, передо мной группа молодых людей, покупают все один и тот же набор, настойку, шприц и еще какую-то хрень. Мрачная аптекарша, беспрекословно приносит каждому этот набор. Когда очередь подошла к нему, и он запросил пачку презервативов, она обрадовалась и воскликнула, молодец, молодец…..

Наркоман из Соснового бора.

Средневстречаемый. Зачастую поверху загашенный бухлом. Любит ездить по клубам. Речь вялая, развязанная, бедная, в целом редуцированная. Правила человеческого общения не соблюдает. Нагл, туп, примитивен, психика расторможенная максимально. Рефлекторная деятельность ярко выражена. Положительный таксис к теплу, бухлу, клубам.

Наркоманы парадоксальные, скрытные, редковстречаемые с улицы трактовой.

Сразу скажу, что это люди особые. Живут многие из них в желтых, полузаброшенных, реликтовых сталинках вдоль улицы трактовой. Поведение тихое, скрытное, продуманное, разумное, ближе к интеллигентному. Никогда не шумят, не говорят ерунды, подчеркнуто, вежливы, в темных дворах указывают ямы и открытые люки. Хотя по всему видно, что в момент путешествия в аптеку физически чувствуют себя неважно, плечи свернуты, явный тремор, голос надтреснутый. Всегда имеют мелкие, заранее приготовленные деньги. Скрупулезно рассчитавшись, пошатываясь, удаляются в недра высокого, прикрытого ветхой, еле весящей на расшатанных петлях деревянной дверью, подъезда. Освещенного апокалиптичной, тускло-желтой лампочкой.

Наркоман деловитый, предприимчивый, проживающий в районе церкви декабристов.

Загадочный, хорошо одетый, при деньгах, в общении официален.

Эмоций не демонстрирует. Не аморален, но и душевности в общении с ним ожидать не приходится. Выходит во время. Физически активен.

Как ни странно, ни разу не встречал людей с намеком на наркоманские черты поведения из ГРЭС, КСК, рудник Кадала. По большей части это просто веселая синева в духе пассажиров поезда у Венедикта Ерофеева «Москва-Петушки».

В заключении хотелось бы сказать, что в отличие от трезвых, семейных, озабоченных своими сиюминутными такими важными проблемами людей, эти эфемерные существа, значительно реже пытаются, обмануть, нагрубить или исчезнуть не расплатившись.

- Почему вы такой грустный?

- Я не грустный, пытаясь вложить в интонацию больше содержательности, я сосредоточенный….

- Включите музыку, потребовала девушка.

Музыка была прибавлена с некоторым облегчением, что может, не придется ни о чем говорить. Хотя непосредственность и участие девушки меня несколько заинтриговали. Мало-мальски живая и искренняя душа большая редкость.

- Там куда мы едем, я часто в детстве гуляла, хотя жила в другом районе, там люди хорошие живут. А теперь мой друг там, в общаге живет, без предисловия поведала девушка. Хорошие люди и друг в общаге, словосочетания надо сказать уникальные для лексики пассажиров, немного согрели душу. Девушка помолчала, а потом все также без вступления сказала.

- Мы сегодня доклады делали в институте по субкультурам молодежным. Преподаватель спрашивает у аудитории, кто какие субкультуры знает? Все давай наперебой скины, панки, хиппи, готы. Один парень говорит, гопники. Все заржали.

Я подумал, надо же какие слова, субкультура, неровен, час услышишь о социальной стратификации. Вслух же сказал, пытаясь теоретизировать на скорую руку.

- Гопник понимающий, что он гопник, уже не гопник, а действительно часть какой-то субкультуры. Так что тут противоречие, ты либо гопник, т.е. объект, стремящийся к социальному нулю, либо действительно часть какой-то субкультуры. Так что я думаю, что это взаимоисключающие понятия, как курить и быть здоровым, например.

И все-таки гопники это субкультура, ответила девушка…

- Мы приехали, говорю.

Ой, а вон там, по-моему, наши сказала девушка.

Я хмуро посмотрел на крыльцо общаги, с которой спускался навстречу девушке в пальто, молодой человек, и заметил, больше для того что бы что-нибудь сказать в ответ.

- ну, точно не мои…..