Фантасты со времен Жюля Верна, если не Томаса Мора, научились довольно точно предсказывать материальные аспекты будущего. Но при этом, усаживая героя в подводный броненосец или межгалактический звездолет, не пытались даже задуматься, как изменятся его поведение, привычки, какой станет человеческая повседневность под влиянием этих новых вещей. Герои фантастики — даже если дело происходит в отдаленном будущем и на другом краю вселенной — всегда остаются современниками автора, разве что упакованными в скафандры.

Впрочем, фантастов упрекнуть особо не в чем: угадать с появлением нового технического устройства при наличии таланта и определенной эрудиции — задача сложная, но решаемая. Угадать, как изменится содержимое головы человека, частью жизни которого стало это новое устройство, практически невозможно. В конце концов, историки не так давно разобрались в этом смысле с прошлым, то есть с тем, что уже случилось, существовало, было на самом деле, прекратив в героях минувших эпох опознавать современников, только в латах, и, соответственно, пытаясь реконструировать мотивы их действий исходя из собственных ценностных установок и бытовых привычек.

Но сегодня мы — как те карлики из афоризма древнего богослова, что стоят на плечах у гигантов и поэтому способны видеть дальше. Особых прогностических талантов не требуется, потому что будущее — уже вокруг, будущее — сейчас, человек будущего формируется сегодня, на наших глазах, мы сами становимся людьми будущего. И дело здесь не в игре с грамматическими конструкциями, а в том, насколько стремительно мутирует теперь человеческое сознание. Ни одной из прежних эпох подобная стремительность просто неведома. Ничего не надо реконструировать, достаточно понаблюдать за собой. Это сильно упрощает задачу.

Дело даже не в детях, которые пальцами пытаются раздвинуть, увеличить картинки в бумажных книгах, как привыкли это делать на папином планшетнике. Дело в нас самих и в том, что с нами, а не с младым, незнакомым племенем делает сегодня интернет.

Удобная информационная среда, можно даже сказать сильнее: всего лишь удобная информационная среда, не предложившая новых форматов (в конце концов тут не извернешься, есть понятные физиологические ограничения, мы можем видеть и слышать, читать и смотреть, это, собственно, все, ну, разве что рано или поздно добавится передача запаха, что не так важно), покусилась не просто на повседневность.

Нет, разумеется, быт тоже поменялся. Сперва, естественно, быт потребителя информации. Ушли в прошлое, в соответствии с мечтами Умберто Эко, многотомные энциклопедии. Их незачем больше держать на полках. Их даже на дисках в домашнем компьютере незачем держать — все доступно в сети. На очереди домашние библиотеки — проще скачать книгу из интернета. Бумажная книга постепенно превращается из вещи, для культурного человека необходимой, в объект престижного потребления, коллекционерства. И это путь к гибели, потому что коллекционеров вообще немного. Крупнейшие библиотеки мира в конце концов уже оцифрованы или вскорости будут оцифрованы, а они явно побогаче, чем та, что у вас дома. Ну, и раз уж мы про быт, следом за бумажными книгами исчезнут, как предмет неведомого назначения, книжные шкафы.

Бумажные медиа уже сейчас в развитых странах поддерживает на плаву только инертность рекламодателей. С неизбежностью перестанут пытаться влезть в телевизор — помните, как это раздражало Карлсона? — говорящие головы со специализированных телеканалов. Их место в интернете, это уже понятно. Вообще, как и завещал великий Маклюэн, способ доставки информации диктует ее содержание, и профессиональные производители информационных продуктов уже вынуждены менять стратегии, сообразуясь с новой средой распространения. Инертно, довольно неохотно, все еще пытаясь навязать этой новой среде старые привычки (что, заметим, вообще никаких перспектив не имеет), но они меняются.

Однако сеть покусилась не только на информационную сферу. Под ударом — пространства смежные, пограничные. Интернет-магазины, например, радикальным образом меняют покупательские практики, основу современного мира потребления. Поход по магазинам — в недавнем прошлом это был целый ритуал: сперва обдумывание, потом выбор, в котором важную роль играли не только цена и качество вещи, но также запах, тактильные ощущения, специальные умения продавцов, эмоции, — дело прошлое, теперь за всем этим идти надо не в магазин, а в поисковую систему. Характеристики товара, цена, время доставки — все там. Расстояние элиминируется, продавец исчезает. Покупатель говорит напрямую с товаром или брендом, которые сами собой появятся у него дома в назначенный срок. (Понятно, тут существуют оговорки, предметы престижного потребления или, наоборот, первой необходимости пока покупаются по старинке. Но любую вещь, определяемую стандартными характеристиками, — от бытовой техники до помянутых выше книг, которые по инерции продолжают покупать люди, считающие себя культурными, — уже сейчас удобнее приобретать в интернете. А во многих случаях даже при совершении очень серьезной покупки — автомобиля, например, — походу в магазин в обязательном порядке предшествуют новые, навязанные информационной средой и становящиеся обязательными ритуалы: выбор в интернете модели, сравнение цен, технических особенностей, обсуждение достоинств и недостатков товара на специализированных форумах.)

Примеры можно множить, но это не так уж интересно. Главный удар интернета — не в быт, а в мозг, и тут трещать по швам начинают не структуры повседневности, а привычная структура цивилизации.

В 1784 году Иммануил Кант, отвечая на вопрос «Что такое просвещение?», написал: «Просвещение — это выход человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине. Несовершеннолетие есть неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого. Несовершеннолетие по собственной вине — это такое, причина которого заключается не в недостатке рассудка, а в недостатке решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого-то другого. Sapere aude! — имей мужество пользоваться собственным умом! — таков, следовательно, девиз Просвещения». И дальше: «Леность и трусость — вот причины того, что столь большая часть людей, которых природа уже давно освободила от чужого руководства, все же охотно остаются на всю жизнь несовершеннолетними; по этим же причинам так легко другие присваивают себе право быть их опекунами». Затем у скучного немца, естественно, много всего о необходимости сохранять целый ряд ограничений для деятельности разума, пусть даже совершеннолетнего, и отдельно — о величии короля Пруссии. (Кстати, цитирую по первой попавшейся в интернете ссылке — отметим, это важно для дальнейшего.)

Кант здесь эффектно и сжато формулирует программу европейского гуманизма, реализовывавшуюся в течение двух веков в той части мира, которую принято называть цивилизованной и к которой мы себя, не без некоей, конечно, кичливости, склонны относить. Экономии места ради не будем в деталях восстанавливать контекст, в рамках которого появилось высказывание Канта. Интуитивно ясно, о каких ограничениях, позволяющих «оставаться на всю жизнь несовершеннолетними», говорит кенигсбергский мудрец. Европа, то есть мы, их в основном преодолела. Власть не сакральна больше, церковь не диктует нам неоспоримых правил, релятивистский характер этических ценностей, конвенциональность законов — все это вещи очевидные, которые под сомнение ставить не принято. Мужество пользоваться собственным разумом стоило Европе двух чудовищных войн, социальных экспериментов, не менее разрушительных, чем войны, и миллионов человеческих жертв, конечно, но это так, ремарка. Наверное, это все показало, что разум, вопреки мечтаниям титанов Просвещения, не такой уж совершенный инструмент, но худо-бедно жить не без комфорта в промежутках между войнами позволяет.

Но главное — вплоть до последнего момента, несмотря на все похвальное мужество, сохранялся определенный набор ограничений, пусть и не тех, которые казались необходимыми Канту. Мир коммуникации был иерархичен, вертикален. Мир делился на говорящих и слушающих. А возможность говорить — это и есть власть. И в любой из коммуникационных сфер возможность говорить достигалась посредством преодоления сложной сети фильтров. В наидемократичнейшей из стран, разумеется, гражданин, избиратель мог влиять на власть посредством голосования или хотя бы иметь иллюзию того, что влияет, но осуществлялась власть, политическая коммуникация, только — в разных смыслах — избранными. Фильтры — в зависимости от места приложения усилий — различались, конечно, но попасть в газету, тем более в телевизор, на университетскую кафедру, на парламентскую трибуну мог далеко не каждый. И это было нормой.

И тут из-за угла, помахивая социальной сеткой, появился интернет. Враскачку этак, с нехорошей улыбочкой на лице, лишенном особых примет. Пришел и ненавязчиво напомнил гражданам, что говорить — не искусство, а неотъемлемое свойство человеческой натуры, и никаких дополнительных инструментов, помимо наличия рта, чтобы говорить, не требуется. Граждане поверили и заговорили.

Человек по преимуществу существо социальное. То есть испытывающее необходимость и желание общаться. Вот как раз идеальной средой общения интернет и оказался. Все удобства бытового и даже интеллектуального плана ничто по сравнению с удобством общения, которое интернет предоставляет. Человек здесь может — ну или, по крайней мере, имеет стойкую, необоримую иллюзию, что может, — говорить с кем угодно и о чем угодно. Молниеносно реагировать на любое сообщение, попавшее в поле его зрения. Мир больше не делится на тех, кто наделен правом речи, и тех, кто вынужден слушать. Теперь говорят все. Ну и, разумеется, не слушает никто.

Иерархии, державшие, как цемент, культуру, размываются на наших глазах. Фильтры, о которых говорилось выше, уже разорваны. Статусность разных видов речи исчезает: ну, вот профессор-историк рассуждает об истории, а вот я, оба мы существуем внутри одной среды, и кто сказал, что мое мнение по поводу, допустим, сталинских репрессий менее важно, чем его? Ах, он читал больше? А мы сейчас в поисковик, и отыщем у него с десяток ошибок молниеносно. Ах, он на источники ссылается? А где это написано, что страничка на бесплатном хостинге, которую я отыскал, менее значима, чем эти ваши «источники»?

Здесь присутствует, конечно, нарочитое утрирование, но его куда меньше, чем кажется. Несколько лет назад на специализированном сайте для (хотел написать графоманов, но это как раз ненужный снобизм, устаревший и бессмысленный) самодеятельных поэтов выложил пару своих опусов некий Борис. Ох и досталось же ему от завсегдатаев за неточность рифм и сомнительность метафор. Потом оказалось, что это розыгрыш или же эксперимент, и терзали непризнанные гении Бориса Пастернака, который сам им ответить не мог, поскольку задолго до описываемых событий скончался.

И это, кстати, если задуматься, Пастернак — сочинитель довольно изощренный. Пушкина с его тягой к глагольной рифмовке, простыми размерами и кристальной ясностью мысли вообще в клочки бы разорвали. Мало ль, что ты гениальный, мы не глупее небось, как написал по сходному поводу еще до изобретения интернета один отечественный автор.

Вычислить Пастернака было бы несложно — любой поисковик по первой строчке отыскал бы нужные стихотворения, и тогда, по инерции памятуя о наличии иерархий, живые поэты отнеслись бы к мертвому с некоторой долей почтения. Но у них и подозрения не возникло, что здесь может наличествовать подвох. А ведь речь о сообществе, претендующем на профессионализм в некоторой области, в конце концов не так уж много людей в принципе интересуется поэзией в наше неромантическое время.

Мы так долго возимся с этим анекдотом, во-первых, потому, что он действительно забавный, а во-вторых, потому, что уж очень красноречивый. Характеристики сознания нового человека, человека эпохи развитого интернета, проявляются здесь со всей возможной наглядностью.

Интернет сделал культуру максимально доступной — но и максимально ненужной. В мире, где все абсолютно равны, законы имеют обратную силу, интернет уравнивает не только тех, кто находится в нем сейчас, но и тех, кто, собственно, культуру создавал в прошлом. Классиков, скажем так, и современников. Аргумент к авторитету перестает работать, потому что авторитетов не осталось.

Единственная иерархия, которая в этом мире сохраняет уместность, — это иерархия ответов на поисковый запрос. Важны первые десять ссылок, которые выдает поисковик. Дальше никто все равно листать не станет. Я ведь не случайно отметил выше: чтобы процитировать Канта, я не полез на полку за книгой, хотя книга на полке у меня имеется, я просто пошел по первой попавшейся ссылке. Впрочем, я, конечно, знал, что именно ищу, а это очевидный рудимент. Ничего, скоро отомрет никчемный навык.

По большому счету и память — рудимент. Засорять чем-то голову — это ведь примерно как тесную квартиру захламлять бумажными книгами. Зачем, если любая информация, которая мне может понадобиться, в паре кликов? Да и вообще, по нашим временам от высказывания требуется только одно — чтобы оно влезло в сто сорок знаков и уместилось в «Твиттер». Тут уж не до развернутых систем аргументации, тем более что в «Твиттере» оно все равно через минуту затеряется и будет навсегда забыто.

Сбылись мечты Иммануила Канта — для того чтобы пользоваться собственным разумом, даже и мужества уже не требуется. Ничем, кроме собственного разума, редуцированного до ста сорока знаков, человек настоящего-будущего (или правильнее писать без дефиса — настоящего будущего) пользоваться не хочет и, видимо, не может.

Остается, правда, в этом атомизированном мире абсолютно равных говорунов одно ограничение — реальность. Нечто за пределами компьютера. Где понятные социальные рамки сохраняются, а наличие иерархий обеспечивают объективные причины. Или полицейские. Или охранники на входе в модное заведение, наглядно напоминающие, что все, конечно, равны, но некоторые равнее. Но — вы будете смеяться — это ненадолго. Уже сейчас в большом городе можно увидеть за столиком кафе группу молодых людей, уткнувшихся в мобильники. Они изредка обмениваются фразами, но в основном давят на кнопки. Они в «Твиттере». Там, где утопия уже победила, все равны и каждый может общаться с каждым, не оглядываясь на атавистические социальные статусы. Это пассивный протест.

Но активный протест тоже возможен, и он работает. Порукой тому — российская политика последних месяцев (и, если отвлечься от некоторых специфических черт, арабская весна или движение «Захвати Уолл-стрит»). В случае с Россией поводом к протестам послужила, конечно, очевидная несправедливость. Но это повод. Структурно, сущностно это протест человека настоящего-будущего, человека сети, привыкшего, по крайней мере, в качестве коммуниканта существовать в среде без иерархий, против мира, в котором эти иерархии наличествуют. И мир, что интересно, поддается. Мир начинает суетиться, принимаются — безусловно, под давлением протестующих, что бы там ни говорилось, — какие-то решения, мир начинает меняться, трещать, ломаться. Тема наша, впрочем, не российские протесты, а люди, которые прорастают сквозь интернет, люди, которые уже сегодня делают завтра (не надо попадаться на крючок позитивистской лексики, речь не о прогрессе, а о движении во времени, без оценок качества этого движения). Неважно, каково содержание уступок мира реального, досетевого, старого, миру новому. Важно, что мир ломается. Естественно, ломать его начинают с политики, потому что политика — это сфера речи по преимуществу, сфера мнений, то есть сфера, которую человек интернета от интернета уже и не отличает. Ну, то есть политическая речь по старинке звучит с каких-то там трибун (характерно, что в этом плане ораторы на оппозиционных митингах ничем, с точки зрения среднего протестующего, не отличаются от ораторов, скажем так, официальных, — тем и другим свистят одинаково), но это по недомыслию. Для человека сетевого это уже не реальность, так или иначе отражающаяся в его коммуникационной сфере. Это сама его коммуникационная сфера. Это сеть и есть. Наличие компьютера — дело второстепенное. В политике сеть уже прорвалась в реальность и будет ее под себя подминать. И деваться реальности некуда.

Но ясно, что политикой дело не ограничится. Человек сетевой интуитивно будет искать возможности ломать все остальные иерархии. Цивилизацию, конечно, хоронили не раз, и не Шпенглер первый сочинил про закат Европы, но теперь ситуация принципиально новая. Удар наносится не извне, взрываются не дома или мосты. Взрываются структуры мышления, стратегии восприятия привычного мира.

И если совсем уж честно, то совершенно непонятно, может ли человек сетевой сформулировать позитивный образ нового мира. Пока примеров не было. Пресловутый кантовский «собственный разум», кроме которого у человека сетевого не осталось ничего вообще, не хочет взрослеть, скорее наоборот, превращает подростка, о несамостоятельности которого сокрушался Кант, в ребенка, которому и в голову не приходит, что за рамками его небогатого личного опыта есть еще что-то, заслуживающее внимания.

И теперь, кажется, мужество нужно для того, чтобы пользоваться не только собственным разумом.

Источник

Электронные книги всё больше становятся похожи на настоящие. Осталось дождаться когда в электронную страницу можно будет завернуть махорку, и, само собой, проверить насколько она мягонькая.

____________________________

Космические крохи

У звезды KOI-961 были найдены три планеты радиусом 0.78, 0.73 и 0.57 радиусов Земли! KOI-961 – красный карлик диаметром в одну шестую Солнца и всего лишь на 70% больше Юпитера. Планеты находятся слишком близко к своей звезде, что делает всю систему, по выражению Джона Джонсона (John Johnson) из калтеха, самой крошечной планетной системой из известных нам. «Вообще говоря, она похожа своим размером на Юпитер со спутниками – меньше, чем любая другая планетная система, известная нам. Открытие дает еще одно доказательство огромного разнообразия планетных систем в нашей Галактике.»

Новости далекого космоса.

Маленькие звезды, маленькие планеты… наверное и жители там не крупные.

__________________

Глянул в окно, а там телевизор

Главное что? Главное чтобы эти окна морозы держали.

____________________

Об обмане и самообмане по-научному

Уже многие годы самообман находится под пристальным вниманием психологов, почему Вы считаете, что необходим новый подход?

Психологи так и не создали теорию. Самообман – это центральное понятие психологии, но если читать только книги по психологии, то можно ослепнуть и свихнуться, прежде чем поймёшь фундаментальные принципы этой науки. Новый взгляд на самообман должен возникнуть из эволюционной логики. Его следует рассматривать как расплату за успехи в производстве потомства.

Вы утверждаете, что мы обманываем себя постоянно. Но зачем нам это нужно?

– Как минимум, для того чтобы лучше обманывать других. Сознательный обман требует больших умственных трудозатрат. Необходимо придумать такую историю, чтобы она была убедительной, не противоречила ничему известному или тому, что может стать известным. При этом её нужно запомнить, чтобы в дальнейшем не противоречить самому себе.

Это требует концентрации, потому что я своим видом могу выдать ложь. Если я что-то должен скрыть от вас, то мне нельзя встречаться с вами взглядом. Что касается лингвистических признаков лжи, то таковыми являются более продолжительные паузы и множество вводных слов, поскольку мне нужно придумывать свою историю. Помимо этого, нас выдаёт стремление постоянно быть начеку. Предположим, я подхожу к ключевому слову в моей лжи. Я тут же напрягаюсь, при этом мой голос автоматически повышается, и с этим трудно что-либо поделать.

Значит, вера в свою собственную ложь помогает нам снять с себя эту умственную нагрузку?

Да. Если сделать ложь подсознательной – полностью или частично, то в речи не будет признаков обмана. Это одна из причин, по которой человек осваивает самообман. Чем больше во лжи неосознанного, тем легче её скрыть.

Интервью с известным биологом-эволюционистом Робертом Триверсом.

Первый ответ пришел буквально через пять минут. Модератор подраздела, в котором я задавала вопрос, быстро, вежливо и четко объяснил, что нужно сделать и отмахнулся от благодарностей. Что, скажете, не бывает?

Бывает. Только большинство волшебных мест, где такое случается, расположено почему-то не в рунете, а где-то на просторах прогнившего запада.

С некоторых пор я как-то стала больше общаться с обитателями США и прочих англоязычных стран. Не то, чтобы они знали намного больше, но в их сегменте интернет-общение похоже именно на общение, а не сборник цитат с Луркмора, в который неизменно скатывается любая попытка узнать что-то у сограждан. У нас же сейчас почти любой вопрос воспринимается как повод для того, чтобы остроумно процитировать признанных троллей. Попробуйте запостить какой-нибудь вопрос на профильный форум – что будет в первых пяти комментариях? Даже гадать не надо.

«Оооспаде, кто тебя в интернеты-то пустил? Гугл – это там».
«Не знают, как пропатчить KDE2 под FreeBSD, а туда же, смотрите-ка»
«СРИ @ СЛИВАЙ»
«А по форуму искать не пробовали? Я помню, что этот вопрос лет шесть назад обсуждался, там все было. Что, так сложно поисковой запрос вбить, а?»
«Не шесть, а пять, а у тебя, админ, поиск вообще не работает»

После этого в ветке разворачивается неиллюзорная баталия и всех стремительно заливает потоком бурой жижи. Особо терпеливые пользователи могут дождаться того, что странице на третьей кто-нибудь в пылу схватки объяснит, что же все-таки нужно сделать, но такое случается не так часто – обычно про вопрос просто забывают, а в момент, когда админа особо крепко прикладывают, он просто замораживает всю ветку.

Веселее бывает только в дискуссиях по каким-нибудь животрепещущим темам – от борьбы с пропагандой гомосексуализма до пояса Богородицы, где аргументы уровня «я твой дом труба шатал» начинаются не с пятого, а с первого. Собственно, дискуссий в рунете сейчас происходит очень мало – на такие мелочи обитатели зоны .ru не размениваются. Вместо этого они почти сразу – где-то за два комментария – переходят к тому, кто с кем в чьем семействе имел интимную связь. Призыв выжигать напалмом всех оппонентов, евреев и велосипедистов, случается уже на третьем.

А в это время презренные толерасты в англоязычном сегменте способны на протяжении двадцати-тридцати реплик не только не скатываться в оскорбления, но и объяснять свою позицию, а еще – пытаться понять оппонента. То есть, собственно, дискутировать, причем даже в том случае, если тема их задевает за живое. Хамство в пылу беседы не приветствуется, а страшно порицается, причем всеми участниками. А суровые и авторитетные товарищи в любом сообществе (например, в игровом, которое я часто наблюдаю) не имеют привычки призывать на идейных противников армию «боевых хомячков». Вместо этого они регулярно рассуждают – в духе кота Леопольда – как хорошо будет всем, когда эти самые все будут жить дружно.

У хорошей писательницы Тэффи был когда-то рассказ про рака, который свистнул и исполнил сокровенные желания человечества. Закончилось это плохо: почему-то все человеческие желания свелись к тому, чтобы ближние и дальние лопнули, провалились или сдохли каким-нибудь еще экзотическим способом.

За столетие, прошедшее с появления рассказа, в этом смысле мало что изменилось: мы, в отличие от соседей с загнивающего запада, так и не научились желать друг другу хоть чего-то, кроме «сдохнуть». Страшно представить, во что превратится великая русская империя (тм), на страже интересов которой стоит армия настоящих славянских троллей с напалмом и расшатанной трубой, если вдруг кто-нибудь, ведомый идеалистическими представлениями о благе ближнего, воспользуется генной инженерией и таки выведет своего рака со свистком.

Источник

Прежнюю тягу к чтению некоторые склонны объяснять тем, что советская система не давала, мол, людям свободы экономической и социальной деятельности, оставляла из всех форм досуга только книжки да познавательные телепередачи. Доля правды в этом есть. Но главное, пожалуй, в другом: люди тогда не разрывались между двумя-тремя работами, не дрожали за свое будущее перед работодателями, а молодежь не колотили по головам по всем каналам примитивной попсой, не заманивали в угар ночных заведений, не совали под нос завернутую в красивые обложки порнографию. Человек, который лихорадочно подсчитывает, в каком магазине купить продукты дешевле, где и на сколько его обманули, как лучше сэкономить на самом необходимом для физического выживания, является неважным читателем. Счет съедает его время, ум и энергию, и самое большее, на что он остается способен — заглянуть в дешевую книжицу, не требующую от него особых знаний и развитого художественного вкуса, заглянуть не для того, чтобы думать, а чтобы отвлечься от дум, от уродующей его жизнь действительности.

В советские времена к культуре вообще относились серьезно, писатели назывались «инженерами человеческих душ» и пользовались всеобщим вниманием. О да, слышу голоса, пользовались они, конечно, в том числе и вниманием «компетентных органов». Но редактор зарубежного антисоветского журнала «Синтаксис» Мария Розанова, вспоминая своего мужа-писателя, семь лет отсидевшего за диссидентскую деятельность, выразилась парадоксальным образом:

«Абрам Терц жил в счастливое время. Он жил, когда слово что-то стоило, за слово сажали. И это было большое благо»

Шлюзы для низкопробной масскультуры в нашей стране были открыты одновременно с потоками спирта «Роял».

Напрасно нас пытались уверить, что приватизирована, превращена в рынок будет только материальная сфера, духовная же сторона жизни станет понастоящему свободной, плюралистичной. Это, как наиболее прозорливые умы и предсказывали, оказалось заведомой ложью. Присвоив активы банков и предприятий, олигархия тут же постаралась взять под контроль прессу, театры, кинематографию, поставить себе на службу писателей, художников, композиторов, весь творческий и мыслящий мир. Вкусы народившейся рыночно-криминальной буржуазии стали диктовать моду в культуре. Для неправедно разбогатевшей верхушки общества свойство подлинно-художественного слова прояснять суть происходящего просто опасно. Вот и разгадка, почему в современной либеральной критике, в решениях разных конкурсных жюри, словно в насмешку, посредственное объявляется хорошим, отвратное — лучшим, а все высшее и честное осмеивается и изгоняется.

Нельзя признать случайностью, что на телевидении и радио — а они в большей мере определяют ныне духовный мир человека — сразу же, первоочередным порядком, была проведена жесткая зачистка от классической литературы и музыки. Пролеткультовский опыт «сбрасывания классиков с корабля современности» был повторен радикальнейшим образом. Приснопамятное «Лебединое озеро» августа 1991 года оказалось на ведущих телеканалах последним спектаклем классического репертуара. На страну пошел мутный вал чернухи и похабщины, культивирования звериных инстинктов и пещерных суеверий, цинизма и мракобесия, бесконечного кривлянья эстрадных покемонов. «Каков народ, таковы и зрелища» — оправдывают свою политику телемагнаты. Но в этом лицемерном утверждении все поставлено с ног на голову. На самом деле потребитель дурноты неустанно взращивается и воспитывается все эти годы, населению упорно внушается: высокая культура — не для него. Народ, как об этом говорил еще Конфуций, будет таким, какое у него культивируется искусство.

Однако наивно было бы объяснять изгнание искусства и литературы с поля масс-медиа только невоспитанностью и дурновкусием их хозяев. Проблема намного серьезнее — она заключается в глубоком, коренном антагонизме идеологии «первоначального накопления» и рынка с традициями большого искусства, национальной классики. Народолюбие русских писателей, их внимание к «маленькому человеку», сочувствие «униженным и оскорбленным» невозможно примирить с шоковой терапией и пропагандой лозунгов «больше наглости», «возьми от жизни все», «мы этого достойны». Нас целенаправленно отлучают от национального культурного наследия, от созданного классиками великого духовного пространства, чтобы сделать манипулируемыми, легко поддающимися внушениям, не способными на протест и сопротивление. Человека, в соответствии с духовной традицией России, отзывчивого на «вселенские» вопросы, думающего категориями добра и зла, мировой справедливости, генерирующего новаторские научные и художественные идеи, хотят превратить в «прагматика», годного воспринимать лишь свою эгоистическую, примитивно понятую «пользу», интересоваться искусно препарированной для него телевизионной «политикой», довольствоваться бытовым комфортом и грубыми развлечениями. С этой целью Достоевский и Толстой препарируются в комиксы, в театрах посредством «реинтерпретации» классические произведения превращаются в выставку физических и моральных уродов, извращенцев, патологических злодеев, а мысль и мораль авторов подменяются на прямо противоположные. Зрителям внушается: «Видите, всегда было так, и не существовало никогда другой России, только такая — грязная, жестокая, придавленная злом». Культуру заставляют капитулировать перед «современностью», играть в ее игры.

Такое отлучение людей от культуры, от освоенного предками духовного пространства процесс даже более опасный, чем отстранение от собственности или бесплатного здравоохранения. Если человек, как и народ в целом, сохранил «душу живу», он еще может вернуть собственность, даже утраченные территории, заново накопить богатства. Восстановить же порушенные духовные традиции, поруганные святыни, нравственные ориентиры, свою национальную идентичность представляется делом почти безнадежным.

На Западе давно осознали опасность телевизионного диктата для демократического устройства общества и его нравственного здоровья. Известный французский социолог Пьер Бурдье в книге «О телевидении и журналистике» пишет: «Доступ на телевидение связан с сильной цензурой, с потерей независимости из-за того, что сюжет разговора определяется другими. Люди в студии сами подвергают себя сознательной или неосознанной цензуре, поэтому нет никакой необходимости призывать их к порядку. Они тем лучше манипулируют, чем больше сами манипулируемы и чем меньше отдают себе в этом отчет…». Между тем, в странах Европы опробован и довольно успешно действует механизм общественного контроля за содержанием телепрограмм, частный коммерческий интерес здесь научились сочетать с национальными интересами, с требованиями жизни.

Деструктивно-смутные времена хоть и бывают затяжными, но не окончательными. Кажется, и сегодняшний шабаш начинает надоедать обществу и раздражать власть имущих. Являются признаки, пусть еще слабые и нерешительные, что в правящих структурах вызревает некая сознательная сила, способная укоротить стаю телебесов, продюсеров разврата, издателей пошлости, дать возможность пробиться к читателям и зрителям авторам думающим, патриотично настроенным, откликающимся на сложную и неоднозначную современность. Чуда ждать, наверное, не приходится, но воздух явно свежеет. Если бы в верхах смогли признать создавшуюся в российской культуре ситуацию уродливой, не совместимой с русскими традициями, а дальнейшую ее коммерциализацию опасной для общества, то современная литература, книгоиздание, театр, кинематография и, конечно же, телевидение стали бы со временем заботой государства, а не нынешних рыночников, ничего не желающих знать, кроме прибыли. …На вопрос «Нужна ли стране нравственная цензура?» отвечаю встречным вопросом: «А как, по-вашему, нужен ли человеку иммунитет?». С точки зрения холерных бацилл, конечно, не нужен. И даже опасен. Но организм-то борется с болезнью. И не перестанет до последней минуты дыхания.

Источник

Если вам тоже кажется, что в этом позитиве что-то не так – давайте об этом поговорим.

В первую очередь обратим внимание на то, из-за чего увечили друг дружку граждане самой передовой страны мира. Это: банные полотенца по $1,80 (штат Орегон). Новейшая игровая приставка Xbox номер какой-то (г. Лос-Анджелес, слабая женщина при виде толпы испугалась, что на неё не хватит, и перед самым заносом товара прибегла к превентивной самообороне. То есть оперативно расчистила вокруг себя место с помощью газового баллончика, обезвредив до 20 конкурентов). Пачка новых видеоигр (г. Феникс, 54-летний мужчина пытался прорваться вперед всех с боем и в итоге был избит и арестован полицией). Утюги какие-то и так далее.

Это явно была не борьба за выживание — выжить отлично можно и без икс-бокса. Это явно была и не борьба за первенство – вряд ли те, кто борются за статус альфа-особей, станут рвать друг друга на британский флаг из-за новых видеоигр.

На самом деле, видимо, перед нами яростная борьба за стандартность. В период, когда обычность сама по себе становится роскошью и дорожают банные полотенца — некоторое обострение эмоций неизбежно (о кризисе т.н. «стандарта жизни для среднего класса» мы написали уже немало, поэтому развивать тему не будем).

Но куда интереснее другое, уважаемые читатели. Ведь все описанные выше безобразия – явления решительно того же порядка, что и нашумевшая в 2003-м акция по открытию центра связи на Тверской в г.Москве.

Тогда в магазин, напомню, запустили толпу молодого офисного планктона обоего пола. Толпа разделась догола и весело прыгала под камерами, чтобы получить на халяву новейший на тот момент телефон «Нокиа». В той акции никто не пострадал, но суть события была та же: чтобы получить нечто передовое, люди ярко самоунизились и потеряли всякое человеческое достоинство.

Так вот, поведение той московской толпы не спишешь на остервенение и панику. Ведь в 2003-м ещё не было никаких кризисов среднего класса. Наоборот – были сплошные надежды, кредиты и вставание с колен. И тот самый планктон, который сегодня оппозиционно фейсбучит – был расслабленно-аполитичен и открывал для себя курорты Хорватии. Однако он уже был готов на многое ради тогдашних айфонов.

Это может значить только одно. Человеческое достоинство просто не входит в список ценностей, которые в рамках общемирового прогресса последних десятилетий полагалось развивать.

Давайте вспомним ключевые слова доживаемой нами эпохи. Безопасность, Благосостояние, Свобода, Прозрачность, Креативность. «Достоинства» в этом ряду точно не было. Скорее наоборот – мы постоянно слышали пазитифф об умении себя преподнести, презентовать и эксклюзивно продать в розницу. На фоне материально ощутимых плодов прогресса неготовность снять штаны за айфон казалась чем-то вроде хиджаба – ибо только мешала идти к успеху.

…Как показали последующие события, все полезные эффекты от готовности снять штаны и вцепиться ближнему в глотку временны. Сегодня всё очевиднее становится, что даже полная потеря человеческого облика не гарантирует успеха в долгосрочной перспективе. И скорее даже наоборот – несовместима с ним: ведь именно слишком широко распространившаяся готовность снять штаны и вцепиться в глотку привела к тому горькому катаклизму, из которого пытается выгрести современный мир.

И это, уважаемые читатели, заставляет нас заново вспомнить о простой вещи. Конечной целью всякого прогресса должен быть человек. Главной целью борьбы за качество – борьба за выдающиеся человеческие качества. Потому что если их нет — какая разница, по какой системе обслуживают данную тушку, по «капитализму» или по «европейскому социализму»?

Об этом важно будет помнить, отстраивая мир после происходящего.

В противном случае опять выйдет такое же позорище, как сейчас.

Источник

Начнем с заявления Президента России… Здесь уместно только одно – воскликнуть: «Наконец-то!».

Наконец – то сказано ясно и твердо, что надо вооружаться, что существует прямая угроза войны против Российской федерации и, что эта угроза исходит от НАТО, а не от Ирана там, или Северной Кореи.

Разберем по порядку:
усиление прикрытия объектов стратегических ядерных сил – речь идет о том, что Президент России видит возможность нанесения со стороны США первого, превентивного ядерного удара по центрам сосредоточения «оружия возмездия»;
оснащение стратегических баллистических ракет перспективными комплексами преодоления ПРО и новыми высокоэффективными боевыми блоками – дураку понятно, это именно о скорейшей постановке на боевое дежурство современных типов «оружия возмездия». И эта скорейшая постановка вызвана какой-то невероятной информацией о реальных планах войны против нас;
размещение на западе и на юге страны современных ударных системы вооружений, обеспечивающие огневое поражение евроПРО – тут и комментарии излишни.
разрушение информационных и управляющих средств системы ПРО – здорово, да? Слово «разрушение» в таком императивном ключе давно не звучало из уст наших лидеров.

Судя по всем этим суровым приказам и распоряжениям, у Верховного не осталось сомнений – война почти неизбежна и мы обязаны быть к ней готовы.

Я бы связал это неожиданное выступление с приказом зайти в сирийские воды трем российским военным кораблям – их присутствие там, конечно, не может помешать удару натовской авиации по Сирии, но резко понижает вероятность такого удара.

Одно дело расстреливать безоружную Сирию, другое – расстреливать безоружную Сирию, зная, что радары российских кораблей будут передавать на берег данные о приближающихся натовских самолетах и ракетах.

Это, разумеется, ключевой роли не сыграет, ведь Россия так и не продала Дамаску и Ирану современные комплексы ПВО, но может привести к необходимости атаки на эти корабли. А это уже совсем иная история.

Видно, что по Сирии Россия решила «упереться» и не сдавать ее ни в коем случае. Это очень, конечно, правильно и своевременно. Лучше поздно, чем никогда.

Возможно, Медведев решился на это грозное выступление под впечатлением информации о реакции своего недавно еще друга Обамы на видео с муками полковника Каддафи.
Напомню, что Обама сказал, глядя, как терзают Муамара, незадолго до того именовавшего Обаму «сыном»:

«То, какой конец постиг его, вряд ли кому понравится. Но я считаю, что смерть (Каддафи) определенно несет в себе сильное послание в адрес диктаторов во всем мире о необходимости уважать права человека и универсальные чаяния народа».

То есть именно по поручению «универсальных чаяний народа», лидеру, вытащившему этот народ из глиняных пустынных городов в современный мир, и изорвала в кровавые клочья тело озверевшая толпа.

Сомнений у Дмитрия Медведева, до той поры верившего в «перезагрузку» и прочую американскую белиберду, не должно было остаться – он имеет дело с жестоким, циничным, беспощадным зверем, готовым ради решения собственных финансовых проблем на любое преступление в любой точке земного шара.

Будем надеяться, что иллюзии, которые были у нашей власти по поводу открытости и миролюбивости западных партнеров, рассеялись. Что советники, которые напевали в уши этой власти о необходимости вступления в НАТО, о сотрудничестве и партнерстве с США по Ливии, Сирии и Ирану, о всем таком безумном и уменьшающим наши шансы оставаться живой (а не уничтоженной и расколотой), да, хотя бы и «суверенной демократией», исчезли или умалились.

Что наступают новые и реальные времена – в которые Россия вернет себе стратегическое военное лидерство в Средней Азии и на Кавказе, станет содействовать изгнанию захватчиков из Афганистана, установит нормальные военные союзнические отношения с Китаем и Ираном, займется участием в трансевроазиатских проектах скоростных железных дорог, нефте и газопроводов. Или начнет мечтать, наконец, не о том, как стать «пятой» спекулятивной экономикой мира, а о том, как освоить огромные богатства в интересах развития народов величайшего на земле континента, историческим лидером на котором нас сделал когда то ХХ век.

Мне, конечно, верится во все это с трудом. Слишком завязана со шкурными интересами на Западе значительная часть нашей «элиты». Слишком они материалисты, слишком ненавидят и презирают многие из них «свою» страну.
Но, может быть, безумие американцев, начавших грубо переделывать мир под себя, спасет нас неминуемой, казалось бы, после Ливии, катастрофы и Россия остановилась у последней черты?

Максим Шевченко

Прах бойца, похороненного у стен Кремля, перенесён из подмосковной братской могилы, где лежали останки защитников столицы. Когда принималось решение о захоронении, старались исключить возможность любого недоразумения. Установили, что это не расстрелянный дезертир, не немец, не офицер, а рядовой боец Красной Армии. Неизвестный герой, которому суждено было стать символом памяти о всех его товарищах, принёсших свои жизни на алтарь Победы.

А теперь представим на секунду, что сейчас дотошным специалистам удалось всё-таки установить имя того, кто покоится у Кремлёвской Стены, и даже обстоятельства его последнего боя.
И вдруг окажется, что Неизвестный Солдат при жизни был не ангел, с товарищами конфликтовал, пытался отсидеться за их спинами, и срезан был шальной пулей, ни явив не капли героизма.
С точки зрения накопавшего такую «бомбу», это правда, которую немедленно надо сообщить всему обществу.

- Господа, нам врали! Герой вовсе не герой, а загнанный насильно на фронт кровавыми большевиками интеллигент-пацифист, превращённый в пушечное мясо!

Шум, гам, крик, и очередное потрясение – нет у нас героев, и даже главный Солдат и тот дутая величина.

А потом, ещё через какое-то время, происходит ещё более страшная вещь – выясняется, что искатель и разоблачитель ошибся, и у стен Кремля лежит другой боец, всё также неизвестный.

Но уже поздно. Могила, бывшая символом памяти, осквернена в сознании безвозвратно. И переубедить тех, кто кричат: «Да это всё вранье!», становится нереально. Торжествующий дурак – это вообще чудовищно разрушительная сила.

МИФ БЕЗ МИФА

Мы на протяжении последних десятилетий наблюдаем огромное количество историков, которые мечтают раскрыть нам глаза на правду о войне.

Раскрытие правды о войне почему-то заключается в закатывании катком всех известных советских героев, их шельмовании и оскорблении.

Удивительно то, что разоблачители, мягко говоря, даже зачастую не понимают, что сами говорят. Нередко при разборе этих сенсаций-разоблачений выясняется, что они сильно преувеличены.
Так было с Зоей Космодемьянской, так было с Алексеем Маресьевым, так было с Александром Матросовым.

Так же происходит и с бойцами-панфиловцами, павшими под Москвой.

Слово «миф», бездумно брошенное людьми, которые вроде должны думать о последствиях, оскорбляет память тех, кто геройски погиб при обороне Москвы.

Как главный аргумент, приводится ссылка на расследование, проведённое в 1948 году военной прокуратурой СССР, после того, как был арестован за сотрудничество с немцами на оккупированной территории Иван Добробабин, оказавшийся одним из 28 панфиловцев, объявленных героями.

Я не буду настаивать на том, что само расследование после обнаружения этого скандального факта носило исключительно обвинительный оттенок в отношении всех, кто имел дело к данной истории. Это уж каждый волен решать самостоятельно. Однако важно другое.

Никем не опровергнут факт танковых атак немцев на разъезд Дубосеково 16 ноября 1941 года.

Никто не опроверг того факта, что оборону на этом участке держали бойцы 4-й роты 2-го батальона 1075-го стрелкового полка, в составе которой и воевали те самые легендарные герои.

Не отрицается так же то, что именно в этом направлении в этот день немцы наносили главный удар.

Не отрицается, что политрук Василий Клочков и подавляющее большинство бойцов из числа упоминавшихся 28 погибли, останавливая танковые атаки противника. Оставшиеся были ранены, контужены, некоторые попали в плен, но, кроме Добробабина, никто имя своё не замарал.

Полагаю, что именно опираясь на это, высшие руководители Советского Союза приняли решение оставить историю панфиловцев такой, какой она уже вошла к тому времени в легенду.

Как видим, подвиг был совершён. Говорить о «мифе» нет оснований.
Другое дело, что круг героев, стоявших в тот день насмерть у Дубосеково, наверняка был шире. Но в легенду они не вошли.

Это, конечно, несправедливо. Но ведь, говоря по совести, разоблачители и не ставят перед собой задачу назвать имена неизвестных героев. Им это скучно. А вот смешать с грязью тех, кто уже стал легендой, гораздо интереснее.

Но идёт это не от желания сказать правду, а от собственной слабости духа.

ЛЕГЕНДА

Потому что вошедшие в легенду 28 героев – это не миф ради мифа. Опираясь на этот подвиг, солдаты укреплялись духом для новых сражений, дрались даже тогда, когда становилось вовсе невмоготу.

И следующие поколения боролись с собственным малодушием и слабостью, опираясь на подвиг 28 панфиловцев.

Герою, уходящему в легенду, порой приписывают лишние добродетели и убирают чрезмерные недостатки. Герой уже не принадлежит себе – он принадлежность народа.

Политрук Василий Клочков наверняка не говорил тех слов, которые теперь навечно связаны с ним: «Велика Россия, но отступать некуда! Позади Москва!» Но если вы заглянете в историю, то увидите, что также не говорили своих легендарных слов и адмирал Нельсон, и король Людовик XIV… Но по сути это уже совершенно ничего не меняет.

Вряд ли военный корреспондент, первым описавший бой у Дубосеково, всерьёз намеревался создать народную легенду. Ошибки и неточности, которые потом станут основой претензий для разоблачителей, шли не от злого умысла, а от недостатка информации, неизбежного в условиях войны.

Но герои-панфиловцы не стали бы народными героями, если бы в них видели фальшь и неправду.
Вряд ли их товарищи по роте, павшие в боях под Москвой, возревновали бы к славе. Не за славу они бились, а за Москву. И они её отстояли.

О ПРАВДЕ

Правда в том, что политрук Клочков и его бойцы ценой своих жизней остановили врага на подступах к Москве. Правда в том, что Зоя Космодемьянская под пытками не выдала никого из своих товарищей и стойко приняла свою гибель. Правда в том, что израненный безногий лётчик Алексей Маресьев дрался с немцами и сбивал асов Геринга. Правда в том, что Александр Матросов пожертвовал собой, закрыв пулемёт противника, спасая своих товарищей.

Это правда о мужестве и стойкости.

А «разоблачителям» нужна не правда, а оправдание собственного морального ничтожества, трусости и подлости. Чтобы в тот момент, когда они сами побегут, забыв о Родине и долге, им вдруг на пути не встал политрук Клочков и не плюнул бы в лицо.

Источник

А ведь и в самом деле: я — бывший гражданин страны, которая сейчас уничтожена, осуждаема и осмеяна именно за то и потому, что главной целью своего существования назначила прекращение войн и уничтожение голода. Ни одна страна не вбухала столько сил и средств для помощи тем, кого респектабельные благотворители, одной рукой подающие доллар, а другой — вооружённой — рукой вырывающие миллионы долларов, миллионы баррелей нефти, пищу, человеческие и трудовые ресурсы и даже органы для трансплантации, между собой называют дикарями и обезьянами. Ни одна страна с таким напряжением сил, с таким остервенением, отказывая часто себе, не строила в других странах школы, больницы, институты и заводы, не делилась ценнейшими специалистами. Где ещё какая страна порождала в товарных количествах людей, мечтающих “землю в Гренаде крестьянам отдать”?

Глупость? Возможно. Глупо быть идеалистом в одном помещении с жуликами, убийцами и ворами. Однако мне приятен уже тот факт, что хоть в этом обвинении, дьявол в нас не попал.

Наш, русский «коммунизм» — это не вопрос “почему люди голодают?” Гораздо ближе к нашему коммунизму честный ответ на этот вопрос. Но и это ещё не он.

Наш коммунизм — это отсутствие смирения с этим честным ответом.

Это твёрдая убеждённость в том, что не может быть и считать себя хорошим человек, которого устраивает то, что кто-то голодает и кто-то гибнет. Хоть где. Хоть в жопе мира.

Потому что если он хоть теоретически может придумать такой порядок вещей, чтобы этого не было, — он обязан думать. Если он может изменить — должен менять. Человек не имеет права соглашаться со Злом хоть в чем-то. Человек не может отдавать человека в жертву злу, собственному комфорту, достатку, сытости. Лучше не доесть, лучше хрущёвка вместо коттеджа — только бы не быть хищником-людоедом.

Лишь бы не превратиться в «Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить».

Именно поэтому коммунизм мог укорениться только в нашей стране. Только в стране с русской литературой, только в стране в русским православием, только в стране с русской мощью, способной влиять на ход мировой истории. Только в такой стране могла состояться попытка совершить этот подвиг совести.

И поэтому, когда они всё метят и метят в обрушенный коммунизм, всё проклинают и проклинают “рабский русский менталитет”, “азиатчину”, Петра, Грозного, Невского и далее по списку вплоть до Владимира — за его принятие всё того же православия]. — я прекрасно понимаю, что всё это только условности.

Совести они боятся. Русской совести — деятельной, как англо-саксонская предприимчивость.

Потому что если европейцы могут построить флот, чтобы приплыть в далёкие страны, подавить там сопротивление, продать опиум, вывезти рабов, пряности и золото, то сумасшедшие русские могут построить флот, чтобы приплыть туда же, построить школы и больницы, электростанции, отдать крестьянам землю в Гренаде.

И от каждого их бранного слова, брошенного в нашу культуру и историю, так и несёт потненьким страхом того, что с такой огромной совестью — если мы её себе снова отрастим — бесполезно договариваться. И они правы. Бесполезно.

Суд над дьяволом, или Кое-что о русской справедливости